Окна на север

Иллюстрация: Александр Можаев

Поди заставь нормального человека краеведить в такую погоду. Единственные подходящие для крещенских прогулок люди  это, конечно, полярники. Из их прекрасного круга особо выделяется полярник Петр Владимирович Боярский, потому что он является настоящим полярным краеведом. Уже 20 лет каждый год Боярский организовывает и возглавляет экспедиции, занимающиеся поиском и изучением природных и историко-культурных памятников Арктики, от древних поморских зимовок до бункеров, наблюдавших первые водородные и ядерные взрывы. Для разговора о Москве Боярский выбрал Замоскворечье, ибо именно отсюда начался его путь к бескрайним арктическим просторам.

 Началось все с Третьяковской галереи, куда в детстве меня водила бабушка. Мне больше всего понравились Куинджи и Шишкин. Уже потом я узнал, что их учеником был Александр Борисов, один из самых известных арктических художников. Он много путешествовал по Новой Земле и назвал две северных речки именами тех самых Шишкина и Куинджи. А однажды подарил краски четырнадцатилетнему местному мальчику, который вырос в первого ненецкого живописца Тыко Вылко. Спустя много лет наша экспедиция работала в проливе Маточкин Шар, и мы нашли остатки дома Борисова, где произошла эта историческая встреча. Многое из происходившего в Толмачевском и Лаврушенском переулках оказалось взаимосвязанным в моей жизни. Например, первая подаренная мне в детстве книжка была про плавание Папанина на льдине. А потом я, конечно, очень увлекся «Двумя капитанами» Каверина. И уже в 1963 году, будучи студентом, я послал ему свою повесть. Вышло так, что Вениамин Каверин стал моим наставником в литературе. Мы общались более 20 лет и иногда я заходил к нему в писательский дом на углу Лаврушинского. У него была квартира окнами на северную сторону, прямо на Кремль. Я тогда еще не думал, что стану полярником (в первую экспедицию отправился в 43 года), а вышло так, что позже сам прошел маршрутами тех людей, с которых был списан образ главного героя «Двух капитанов» Татаринова. Это были Седов, Русанов и Брусилов, чьи экспедиции 1912 года кончились трагически. Я видел поставленные ими кресты, места их зимовок.

Мы подходим к большому дому на углу Ордынки, в котором ныне располагается Департамент атомной энергетики. Изначально учреждение называлось гораздо более неопределенно и загадочно  Министерство средней промышленности, а вывески не имело вовсе. Однако местные жители прекрасно знали, что там происходило. Где-то слышал историю про агента Х, которому была назначена встреча по адресу: секретный объект возле Третьяковки. Когда он вышел из метро, ему тут же подсказали: вон ядерщики объект выстроили, перед ним направо. Боярский говорит:

 Я, еще когда учился в МИФИ, часто сюда захаживал. Эти два дома  единственное, что совсем не изменилось с тех пор: Минатом всегда был таинственен своей внутренней жизнью, а дом писателей, наоборот, ее очевидностью. Я имею ввиду уют человеческий. Когда ты шел по этим переулкам, то, просто смотря на фасады, видел горящие окна. А в них занавески, герань и фикусы, которые, как выяснилось, очень полезны для человека, потому что создают на душе ощущение благодати и тихой радости. Вот такое же чувство рождали эти дома. Кстати, Каверин это понимал, у него есть книга, которая так и называлась: «Освещенные окна». Сейчас почти все дома здесь стали казенными, безжизненными. Прежде они согревались тем, что наследовали: въезжали другие люди, но домовой оставался тот же. А нет хозяина  нет и домового.

Кстати, мне очень понравились эти морозы: выходишь в город  а там благодать, как в детстве. Проедет одна-другая машина, и нет никого. Я часто прихожу в эти места, когда бывает плохо, или в поисках вдохновения. И долго не мог понять, что меня смущает. Только недавно догадался: раньше мы видели небо! В Арктике оно бескрайнее, облака закручиваются так, что оно бывает буквально четырехмерным. И над Москвой, а особенно в Замоскворечье с его низинностью зданий, оно тоже было огромным, а сейчас лишь виднеется в просветах между домами. И еще Москва была такая гулкая, звонкая. Я вот уезжал в Прагу, слышал там гудки автомобилей и мне вспоминалась прежняя Москва. Теперь здесь шум машин перекрывает другие звуки, все сливается. И то же с людьми: ты шел по улице и видел не толпу, а прохожего. Можно было успеть рассмотреть каждого встречного. Люди постоянно переговаривались  в переулках, дворах, магазинах. Улица друг друга знала, жизнь была такая компанейская, домашняя. В отличие от Питера Москва всегда была теплым уголком, а сейчас мы словно въехали в дореволюционный Петербург: дома-общежития, неизвестные соседи. В городе, как и во всем, должна быть природная простота, а уже в ней глубины. Потому что личность более ощущает, чем думает. Это как у великих физиков: в вычислениях ошибки, а результат правильный, потому что эмоциональное предчувствие важнее сухой логистики.