Обитаемый остров

Отец Гедеон, лодочник. Прежде занимался еще и рыбной ловлей, но монастырь предпочел рыбу покупать: рук не хватает.
Фотографии: Иван Пустовалов

— Монастырь — это как военная база. Представь, несколько месяцев в году мы вообще отрезаны от мира льдом. Поэтому главные принципы жизни здесь — беспрекословное подчинение старшим, работоспособность, вменяемость. Каждый монах — это боеспособная единица.

Отец благочинный Коневского Рождество-Богородичного мужского монастыря Святослав и я сидим на темных лавочках в деревянной беседке среди сосен, легкого ветра и голубых небес. За соснами видны песчаный берег и кромка стальной воды, которой даже идиллические погоды позднего лета не могут придать сколь-нибудь уютный цвет: верхняя температура Ладожского озера — плюс двенадцать.

Пристань выполняет роль главной улицы и места встреч.

Холодные воды окружают нас с благочинным со всех сторон, потому что то, где мы находимся, — остров. За черным плечом моего собеседника хорошо видны несколько деревянных крестов — это кладбище, на котором еще несколько лет назад помещался теннисный корт. Остров, где с XIV века существовал монастырь, в советские времена был отдан военным. О славном милитаристском прошлом свидетельствует склад ржавой техники, полузатопленный в прибрежной воде.

— В храме Рождества Пресвятой Богородицы военные устроили склад, — изящная кисть благочинного указывает в сторону голубых барочных куполов со слегка облупившейся краской, увенчанных позолоченными крестами. Я говорю отцу, что склад — это еще ничего, что я за свою жизнь видела храм-котельную, храм-психлечебницу и храм — фабрику бадминтонных ракеток: из зияющего купола, превращенного в фабричную трубу, валил такой черный дым, как будто они там не ракетки делали, а в режиме нон-стоп жгли трупы.

— Военные ушли в 1991 году, когда остров вернули Санкт-Петербургской епархии, — рассказывает благочинный. — Наместником монастыря стал архимандрит Назарий. С ним 20 монахов пришли. Ты не представляешь, что здесь тогда было: все загажено, разрушено, гнилые купола на земле валялись. Я, когда приехал, еще разруху застал.

— А ты когда приехал?

— В 1997 году. Я приплыл на лодке. Была ночь и сильный туман.

— Что ты делал до того, как стал монахом?

— Жил в Кишиневе. Учился в училище.

— Сколько тебе лет?

— 32.

Отец Святослав, молодой благочинный монастыря. Любимая книга — «Невидимая брань» преподобного Никодима Святогорца

У благочинного зеленые глаза и правильные черты лица. Святослав — второй человек в монастыре после настоятеля. Если вы вдруг соберетесь стать насельником Коневского мужского монастыря, именно от решения отца благочинного будет зависеть, примут вас в обитель или нет. Отбор производится строгий.

— Тот, кто хочет стать монахом, приезжает на остров и становится трудником. Работает, например, год — помогает храм восстанавливать или по хозяйству. Работы у нас всегда много. Все это время я смотрю на человека, оцениваю.

— Что оцениваешь?

— Во-первых, проверяю, нет ли судимостей и пристрастия к наркотикам. Дальше смотрю, насколько вменяемый человек, готов ли жить в коллективе, выполнять приказ.

— У тебя не обитель, а какая-то казарма.

— Правильно. Я тебе не зря говорил про военную базу. Это герметическая структура, которая контролируется сильными людьми, обладающими оружием и властью над другими людьми, что дает возможность защищаться.

— Звучит как-то… неблагостно.

— В январе на острове — минус двадцать и чудовищный ветер. Ладога стоит. Даже больного отвезти на Большую землю — проблема. Если в этих условиях хотя бы один из братии не выполняет своих обязанностей или слетает с катушек, это угрожает жизни всех. А нас здесь всего 26 человек…

Отец Варлаам. Раньше работал в публичной библиотеке, отбирал книги для монастырского хранилища. Теперь печет хлеб вместе с отцом Гедеоном, обычно под музыку.

Беседу прерывает гудок — это швартуется у пристани монастырский катер, списанная в каком-то бородатом году единица военной техники. Катер привозит на остров около полусотни людей самого нетривиального вида. Среди них католический священник — француз в серой рясе и сандалиях из кожаных ремешков с группой подростков-скаутов. Четверо молодых людей в подрясниках, причем один из них — негр. Как выяснится позже, это певчие из Санкт-Петербурга. Много жизнерадостных дам и румяных дяденек — это финские паломники.

Инок Диадор, в прошлом занимался радиоэлектроникой. В монастыре отвечает за электрогенератор и электричество.

Геополитический казус

История основанного в XIV веке Коневского монастыря напоминает дивные и печальные судьбы других северных российских обителей — с той разницей, что судьбу коневских монахов всегда определяло исключительно невыгодное с точки зрения геополитики географическое положение. В 1917 году Коневец в числе прочих ладожских островов стал территорией Финляндии. Геополитический казус позволил монахам вести спокойную жизнь в те годы, когда в Советской России большинство монастырей были превращены в тюрьмы, больницы и склады. Финны относились к русским насельникам вполне лояльно — монастырский настоятель отец Маврикий был личным другом маршала Маннергейма. В 1940 году Финляндия проиграла Зимнюю войну и вернула ССС— часть своих территорий, в том числе ладожские земли. Коневские монахи ушли в Финляндию, а на остров пришли советские войска. С собой монахи увезли главную монастырскую ценность — чудотворную икону Коневской Божией Матери.Икона хранится в Финляндии по сей день. Мой визит в монастырь совпал с самым большим местным праздником за последние 66 лет — монахи из финского Ново-Валаамского монастыря впервые везли чудотворную погостить на остров.

Хлебный джаз

«Пекарня. Вход только по благословению» — написано на толстой кирпичной стене с облетающей побелкой. На скрипучей панцирной сетке кровати в келье монастырской гостиницы мне не спится, поэтому, встав в 5 утра, я тихо брожу по холодку и осматриваю нехитрое островное хозяйство. Я знаю, что за дверью в пекарню наверняка уже занят делом монастырский пекарь — отец Гедеон. Гедеон печет изумительный хлеб — кое-кто мне уже рассказал по секрету, что хлеб у Гедеона получается такой вкусный, потому что, замешивая тесто, пекарь обычно напевает из Майлза Дэвиса. Еще у Гедеона есть лодка, с которой он замечательно управляется — курсирует с острова на материк и обратно даже в самый сильный туман. В 5 утра белые пенки этого тумана все еще лежат на пологих берегах и монастырской траве, и, глядя на них, я вострю уши возле двери пекарни, но, увы, хлебного джаза не слышно — в ранний час на острове царят туман и полная тишина. Я иду дальше — к храму Рождества Пресвятой Богородицы и монастырскому каре, где находятся кельи. За кельями — хозяйственное подворье. Трактор с покрытыми росой оранжевыми боками, скотный двор, где обитает разная живность, в том числе две здоровенные дружелюбные свиноты, хотя мяса монахи не едят. На коварный вопрос «Зачем вам тогда свиньи?», отец эконом сказал: «Свинина идет на подарки». Кому — я постеснялась уточнять.

У летней воскресной школы — своя кухня и своя повариха. В монастырской пекарне она печет ватрушки и пироги.

Электричеством монахов обеспечивает дизельная подстанция, оставшаяся со времен военных. Дизель маломощный — когда паломники заполняют обе монастырские гостиницы, электричества категорически не хватает, и его включают всего на несколько часов в день. К паломникам монахи относятся с большой заботой. Так, я с интересом выяснила, что канализация имеется только в гостиницах — обитатели келий довольствуются более традиционным русским устройством. Кельи скромные: стол, стул, кровать. У благочинного имеются еще красивый кованый сундук и коллекция плотницкого инвентаря — каких-то очень затейливых старинных топориков и иных полезных инструментов.

Повышать комфортность существования, с точки зрения братии, дорого и не нужно, поскольку задача божьего человека — думать о другом. Того, что братия зарабатывает за лето, едва хватает на пропитание зимой. Пропитание, включая картофель, в полном объеме закупается на Большой земле — в монастырском огороде произрастают лишь морковь и петрушка. Между тем в книге об истории Коневской обители я прочла, что в XIX веке у местной братии был фантастический плодоносящий сад, развитое сельское хозяйство и пасека. Теперь пчелы на острове не живут — по словам монахов, их отсюда ветром сносит. С рыбой тоже плохо — все варварски выловил соседний рыбсовхоз. В монастырской трапезной на ужин подают макароны с вполне приличным соусом и овощным салатом, а в кафе для паломников — сосиски по московским ценам и медовуху, сваренную где-то в Питере. Никаких попыток произвести и продать что-нибудь под маркой Коневского монастыря монахи не предпринимают. Я сказала отцу эконому, что в Европе производство в монастырях экологических продуктов для продажи — обычный способ пополнения монастырской казны, на что мой собеседник только тяжело вздохнул. Хозяйство — отнюдь не главная забота русского божьего человека.

Торпедные звоны

Реставраторы Рождество-Богородичного собора отдыхают после работы

Как и на военной базе, жизнь в монастыре течет согласно уставу. Устав в будние дни предусматривает подъем братии в 6 часов, молитвы, трапезы под мерное чтение житийных книг, послушание, то есть труд, часовой послеобеденный отдых. Последним пунктом в распорядке значится «23.00. Тишина». По выходным и праздникам распорядок меняется. А в день прибытия чудотворной иконы остров оживает с самого раннего утра. Около 12 дня монахи и паломники отправляются торжественным ходом с хоругвями к берегу — икона должна прибыть на специальном катере в сопровождении высшего финского духовенства.

Процессия уходит, и в тишине вокруг каре и храма становятся хорошо слышны тихие и словно бы неуверенные звуки колоколов. Ощущение, что на звоннице кто-то репетирует. Мне интересно — кто, и я открываю деревянную дверцу колокольни и по скрипучим ступенькам винтовой лестницы поднимаюсь на самый верх. Вверху обнаруживается хитросплетенная система колоколов, колокольцев и веревочек, а также два человека в светском платье. Вопреки ожиданиям с колокольни меня никто не гонит — напротив, питерские звонари старомодно-хиппового вида оказываются удивительно дружелюбными. И пока никого нет, красиво вызванивают мне на колокольцах кое-что из Led Zeppelin и рассказывают, что десять лет назад, когда в монастыре вообще не было колоколов, монахи использовали для звона обрезанные газовые баллоны (один до сих пор подвешен на звоннице) и найденные в бывшей военной части торпедные сопла. Архимандриту Назарию, бывшему настоятелю, торпедные звоны нравились. Разве что получалось немного по-буддистски. Назарий вообще, судя по рассказам, был нетривиальным человеком. При нем в монастыре было устроено что-то вроде реабилитационного центра для наркоманов — однако человеколюбивая затея полностью провалилась.Наркоманы сломали, испортили и украли все, что смогли, а монахи уверились, что для устройства рехаба необходимо не только искреннее желание помочь, но и серьезнейшая медицинская база, требующая адекватных капиталовложений. Зато с тех времен Коневский монастырь в миру окружает специальная хипповая слава. Ходят слухи, что здешние монахи — как один бывшие рокеры и байкеры, мужчины сложной романтической судьбы.

Рокеры и байкеры

— Рокеры? Нет, таких нет. — Отец Святослав дает мне последнюю аудиенцию в монастырской гостинице. — Есть бывшие военные, два доктора, инженеры, моряки, библиотекарь.

— А трудно вообще к монашеской жизни приспособиться?

— Первые два года очень трудно. Монашеская жизнь — такая сухая, холодная. Ты все время как бы совершаешь сверхусилия, чем дальше, тем больше, и потом это начинает возвращаться к тебе. Начинаешь осознавать, зачем здесь находишься.

— А что должно произойти в жизни, чтобы захотелось уйти в монастырь?

— Ничего.

— То есть как? Вот ты почему сюда попал?

— Я закончил школу в Кишиневе. Учился в училище. Ходил в церковь.

— Твои родители были религиозны?

— Нет. Я просто понял, что хочу ходить в храм. Потом заручился рекомендательным письмом от одного кишиневского священника и в 1997 году приехал сюда. Вернее, приплыл, я тебе говорил — на лодке. В ту ночь был очень сильный туман — еле доплыли.

— Здесь у вас есть телевизор, газеты? Как вы получаете новости?

— Телевизора нет, газет тоже, кроме церковной прессы. Но есть электронная почта, интернет — я смотрю иногда там новости, но не злоупотребляю. Это отвлекает и не радует.

— Скажи, а бывает такое, что монахи уходят из монастыря обратно в мир?

— Бывает. Они называются отступниками.

— А почему отступают?

— По-разному бывает. Кто-то не выдерживает, с ума сходит.Тогда в больницу везем.Кто-то просто… Даже вспоминать не хочется. Один, например, с нами год прожил, а потом его в Питер отправили за картошкой для братии на всю зиму, денег дали — исчез человек.

— А бывает так, что из-за любви?

— Что — из-за любви?

— Ну отступниками становятся. Из-за женщины.

— …

— Бывает?

— Я тебе ничего не говорил.

— А приходят почему? Мне всегда казалось, что в монастырь человек идет после каких-то очень трагических событий, потрясений в жизни…

— Так бывает, но редко. По моему опыту, приходят скорее те, кто чувствует внутреннюю склонность к монашеской жизни. Во все времена в обществе находились такие люди — это естественно. Правда сейчас их совсем мало. Мне кажется, сейчас русские люди в принципе лишены общей культурной идеи, границы очень размыты, не существует базовых ценностей. А к Богу без этого не придешь.