Дяденька Доллар

Иллюстрация: Маша Краснова-Шабаева

Доллар мерцает. Почти ежедневное снижение курса на доли копейки не сильно меняет покупательную способность средней российской заначки из двух-трех «франклинов», но создает ощущение зыбкости всего «твердого тела» самой недеревянной в мире валюты.

Сколько себя помню, доллар был для нас не просто эквивалентом товаров и услуг. Свою первую зеленую сотку я купила в 1983 году из хулиганских побуждений.Тогда за операции с валютой светила статья. Тихий спекулянт, с которым меня свели, чем-то напоминал циркового клоуна в домашней обстановке: обывательская почтенность облика, выбеленные гримом мимические складки, добрые глаза. Помимо валюты этот скромный подпольщик торговал самиздатом, а также брошюрками Института философии с грифом «Для служебного пользования». Свои сто долларов я не собиралась — да и не могла — потратить: они представляли собой в чистом виде символическую ценность. Вместо того чтобы спрятать валюту в крупе, я носила ее с собой — будто билет на какое-то чумовое представление. Встречая на улице милиционеров, я испытывала примерно те ощущения, которые дают наиболее скоростные и дорогостоящие аттракционы луна-парка.

Затем статью из кодекса убрали, валютные обменники размножились, почему-то занимая на первых порах полуподвалы бывших общественных туалетов. Рубль кувыркался в бездне. Затем у рубля с долларом стал получаться какой-то странный парный танец. Но каков бы ни был обменный курс, нас не покидало ощущение, будто сто долларов больше, чем соответствующие им три тысячи двести рублей. Разницу составляла некая экзистенциальная подлинность, к которой мы приобщались, приобретая «зеленую» валюту. Доллар был будто добрый американский дядюшка, которого многие мечтали обнаружить среди своих неизвестных родственников. Доллар давал островок надежности. Все мы были как бы десятиюродные внучатые племянники американских президентов.

Кризис подлинности начался в январе 1999-го, когда вошел в обращение безналичный евро — и одновременно в моем родном Екатеринбурге появилась евровая наличность, — на три года раньше, чем у себя на родине, в странах Евросоюза. Когда население столицы Урала немного пришло в себя после новогодних праздников, оно обнаружило на привычных «плешках» возле популярных обменников новый вид торговли. Новенькие «евры», предлагаемые заиндевелыми личностями, были разнообразны. Иные только с лица соответствовали репродукциям валюты в журналах, а с изнанки представляли собой чистую фантазию; иные были тверды, как почтовые открытки; иные оставляли на пальцах цветную пыльцу. Век этих произведений народного промысла был короток, будто у мотыльков: они порхали не более недели, а потом исчезли. Что это было? Только не бизнес. Риски настолько превышали возможные выгоды, что торговлю эфемеридами можно было понять только как коллективный художественный жест, развлечение в рифейском духе на двадцатиградусном морозе. Акция сработала. Если раньше покупателя валюты волновало прежде всего, чтобы дяденьки Доллары были «родные», то здесь платили не за подлинность, а за прикол. Кое-кто успел собрать целую коллекцию эфемерид, некоторое время между собирателями шел обмен, устанавливались котировки ординарных экземпляров к уникальным, причем считалось некорректным вводить в обращение новоделы, ни разу не перешедшие из рук в руки тем трескучим январем. Как большинство сплетателей слов, я склонна считать, что некоторые частные действия шаманским образом влияют на общие ситуации. Вылет эфемерид в Екатеринбурге способствовал тому, что евро, сколько бы он ни укреплялся, никогда не обладал сверхценностью подлинного. Процесс затронул и доллар.

Прошло восемь с лишним лет, и сегодня уверенно можно сказать, что символические ценности дяденьки Доллара истрачены. Мы по-прежнему носим свои активы в решете между долларовой, евровой и рублевой бочками в напрасной надежде, что пролившееся возместится вспухшим. Но теперь все это — только деньги. Долларовые мифологемы сошли на нет. Примером может служить мифологема «Штука Баксов». Когда-то человек, получавший такую зарплату, мог считать, что жизнь удалась, и сильно себя уважал. Сегодня он со своей Штукой ест и пьет, но уже не решает никаких финансовых проблем. Оказалось, что Штука — это всего лишь двадцать пять с чем-то тысяч обыкновенных рублей.

В марте этого года наметилась было новая мифологема: дяденька Доллар едва не стал диссидентом. Запрет на слова «доллар» и «евро», инициированный из Общественной палаты академиком Велиховым и подтвержденный для госчиновников указом президента Путина, живо напомнил времена, когда машинописная страница самиздата и зеленая сотка были одного и того же качества бумагой. Все сломал Герман Греф, высказавший соображение, что на запретные слова у нас всегда найдутся эвфемизмы. На то и год русского языка, чтобы великий и могучий бил из-под глыб. Штраф за слово «доллар», употребленное публично в ценовых контекстах, все-таки, кажется, остался — и выражен в рублях.

Накануне летних отпусков в рублевой массе красно от пятитысячных. Дяденьку Доллара окончательно лишили морального капитала, побив купюрой большей, чем «франклин». Другое дело, что твердеющий рубль опять разбодяжен. Ну да нам не привыкать.