Хороша Маша, да наша

Иллюстрация: Ward Zwart

— А-а-а!!! — сказала я.
— Что случилось? — спросила мама.
Ровно за минуту до этого диалога я протопала по ночной квартире, нашарила на кухонном столе кофейную чашку, засыпала туда кофе, плеснула кипятка и попыталась размешать ложечкой напиток, долженствующий придать мне бодрости и трудового энтузиазма. А тут из напитка на меня вынырнули — зубы! Желтоватые, кривые, скалящиеся хищно с красных десен.
— Тихо-тихо-тихо, — бормотала мама, быстро собирая с пола осколки чашки и ловя в кофейной луже скользкую челюсть. — Не дай бог, Анна Сергеевна проснется и увидит, как мы тут с ее протезом обращаемся.
— Анна Сергеевна?
— Ну да, она у нас сегодня ночует. Она, видимо, собиралась воды налить и с собой забрать, но забыла.
— Я не знала, что у Анны Сергеевны вставная челюсть.
— Ну она, знаешь, этого не афиширует.
— А вообще, родные и близкие — это хорошо, — пустилась я в рассуждения, после того как последствия зубокофейной катастрофы были окончательно ликвидированы. Это как-то тонизирует. Вносит элемент неожиданности.
— Кстати, — сказала мама, — к нам едет Манечка.
— Кто?
— Манечка. Из Череповца… Твоя двою-… нет, троюродная сестричка… Господи, ну дочка тети Клены и дяди Вади. Их ты хоть помнишь?
— Их я, конечно, отлично помню. Но мне казалось… а у них не сын разве?
— У них Леша, он в Ленинграде учится. А Манечка — младшая. Ну вспомни, ее сюда привозили. Такая упитанная девочка — с щечками.
Смутный образ чего-то маленького, круглого и безостановочно канючащего наконец материализовался в моей памяти.
— А, Манечка, значит. Ну хорошо. Когда ее привозят?
— Зачем привозят. Она сама приезжает.
— Да? Сколько же ей лет, чтобы одной путешествовать?
— Двадцать.
— Ну ни фига себе. Кхм… как время-то летит.
— Так что в середине декабря она приедет сюда на несколько дней с молодым человеком, и Кленушка звонила, просила, чтобы мы их приняли.
— С молодым человеком? Ух ты. Свадебное путешествие?
— Нет, насколько я поняла, они сюда по делам. Они там вступили в партию, кажется… в общем, в это движение, «Наши» — и едут сюда на какие-то их мероприятия, а потом решили в Москве задержаться наподольше.
— Что?! И ты согласилась их сюда пустить?!
Далее я сообщила маме, что либо — я, либо — Манечка. Что я все понимаю про родственные чувства. И мама может расселять в доме хоть бригаду гитлерюгендовцев, хоть артель гастролирующих живодеров — но лично я на это время куда-нибудь денусь. И пусть это будет невежливо, зато Манечка и молодой человек не пострадают — если, конечно, я удержусь и не подкараулю их в подъезде с педагогической бейсбольной битой.
— Ну нельзя так, — голосом усталого цивилизованного человека втолковывала мама. — У людей могут быть разные убеждения.
— Пусть. Пусть будут разные. Но не у меня на диване. Кстати, надеюсь, постельное белье они привезут с собой? Жалко будет сжигать потом свое.
— Ты меня все-таки удивляешь. С Кленой и Вадей ты же нормально общалась, хотя они тоже, мягко говоря, не демократы. Клена даже в советские годы была изо всех сил сочувствующей линии партии…
— Им за полтинник обоим уже, во-первых. А во-вторых, они у меня не вызывают протеста — только глубокое сочувствие. Но эти-то, молодое поколение, их-то ведь никто не калечил! Они в страхе не жили! Они сами выстроились в колонны и отправились гадостями заниматься… фу!
Мама демонстративно загрустила и уткнулась в газету, плечами и шеей показывая, что не видит смысла больше общаться с таким невоспитанным существом. Хотя, конечно, она несправедлива. Обычно я с бесхребетным мягкодушием отношусь к любым хищным челюстям, выныривающим из сумрачных сердцевин родственников. Когда дядя Ляля в три часа ночи звонит из Вологды, требуя, чтобы меня срочно разбудили, а потом еще час парит мне мозг Алексисом де Токвилем и пояснениями, почему идеи этого прогрессивного деятеля ни хрена не приживаются на Вологодчине, — я, что, швыряю трубку? Нет, сижу сонно в одеяле, согласно мычу и покачиваюсь в такт. А кто предупреждал Кучу Кучуевича о свинине в фаршированных перцах? Прошу обратить внимание, я не заводила провокационные беседы о правах женщины в исламе, а лишь гостеприимно выхватывала из-под носа Кучу Кучуевича тарелки с запрещенными ингредиентами. Правда, кончилось тем, что Кучу Кучуевич заявил: «Таточка, Аллах прощает грешника, если тот не ведает о своем грехе» — и пробавлялся потом щами со шкварками, но по крайней мере я старалась…
Однако всему есть предел, мне кажется. Или нет? Давайте же, решайте, что мне делать.