февраля
2008

Группа крови

, написанную сценаристом Мариной Потаповой.

Текст: Марина Потапова, Аймурзаев Сакен
Ключевые слова: происшествия, деньги
Опубликовано в № 2 (199)

Над сайтом работали (справа налево):
Марина Потапова (сценарист) - тексты
Анастасия Неказакова (помошник режиссера) - координарция
Сергей Лобан (режиссер) - видео, кодирование
Михаил Синев (линейный продюсер) - психологическое консультирование
Алексей Левин, он же Бобер (администратор) - медицинское консультирование
Алена Кудревич (художник) - дизайн
Евгений Поляков, он же Жак (композитор) - музыка
Фотография: Павел Самохвалов. Иллюстрации: www.helping-hand.ru

Сергей Лобан и Марина Потапова, основатели группы «Свои», начинали на телевидении еще в конце 90-х — на ОРТ они выпускали программу «До 16 и старше». Потом они ушли в андеграунд — устраивали перформансы, снимали короткометражки. В 2005 году «Свои» сделали фильм «Пыль» и начали работу над новым проектом. А потом у них заболел друг.

— Он заболел год назад, — рассказывает Марина Потапова, сценарист «Пыли». — Мы не собирались ничего особого делать — лечится и лечится. Я волновалась, что понадобятся какие-то деньги, но все обходилось. А когда врачи сказали, что нужна трансплантация, началась паника. Делать трансплантацию в России нам не советовали сами врачи — говорили о том, что это большой риск, что Леша дольше проживет без операции. Мы решили собирать деньги. Нужна очень большая сумма — 250 000 евро. Думали — обращаться в благотворительные фонды или нет. Выяснилось, что денег нам там не дадут: мы хотим, чтобы операция прошла за рубежом, а у фондов простая логика — за эту сумму в России можно спасти десять детей.

Специализированные фонды действительно чаще всего помогают детям. В одном из фондов друзьям даже предложили такую схему: если на одного из больных детей соберут денег больше, чем надо на операцию, — то, что останется, переведут Лайфурову. Но от такой идеи отказался сам больной, и тогда друзья стали думать о сайте.

— Мы делаем проект в духе нашего творчества, дикого и странного, — продолжает Марина. — Это все забавно и даже может показаться надуманным. Но смысл идеи и был в том, чтобы не трогать тех, кого уже волнует тема больных и сирот, — им и так есть кем заняться. Мы рассчитываем на людей, находящихся в стороне от благотворительности, — и таких людей очень много.

— Выбранный путь — сложный, — говорит Сергей Лобан, режиссер фильма «Пыль». — Культурная составляющая в этом проекте, на первый взгляд, ценнее практической. Выглядит все достаточно необычно: главный герой ведет себя мужественно, не делает из этой истории чудовищную проблему, а сам проект не давит на струны, которые проще всего задеть и которые сработают наверняка. Мы надеемся на отклик здравомыслящих людей, на резонанс.

Над сайтом работали самые разные люди, в том числе те, кто не знаком с Алексеем лично. Графикой занималась художница Алена Кудревич.

— Мы думали, каким должен быть сайт — просто местом для сбора денег или арт-проектом. Решили делать арт-сайт, хотя мне кажется, что он заинтересует скорее публику малоимущую, — люди с большими деньгами предпочитают другой интерфейс. Но сам Леша сказал, что другого интерфейса не хочет.

Сайт www.helping-hand.ru напоминает игрушку-квест. Герой этой страшной игры, парень в больничной маске, — Леша Лайфуров. На левой стороне груди у него есть красная кнопка, нажав на которую можно пожелать Леше здоровья. 150, 210, 325 — число пожелавших меняется, кликать хочется все больше и больше. На кровати у Леши — история болезни, иллюстрированная художником Данилой Малкиным. Еще на сайте есть ролики — пожелания для Леши; пока их немного, все они музыкальные. Главный герой «Пыли» Алексей Подольский поет «Поезд в огне». Алексей Знаменский — глухонемой, исполнявший в конце фильма «Ждем перемен» на языке жестов, — желает Леше здоровья и точно так же, жестами, показывает отрывок из песни «Парус» Высоцкого.

Леша лежит сейчас в гематологическом центре. Он целыми днями стучит по клавиатуре своего ноутбука, рисует, вырезает коллажи, общается в ICQ и отправляет бесчисленное количество электронных писем. Сайт не стал для него сюрпризом — Алексей сам подсказывал, что и как надо сделать.

— Зато, — говорят друзья, — если он порадуется, это уже хорошо. Может быть, от этого выздоровеет.

Алексей Лайфуров

История болезни

Начало

— Как ты собираешься встречать Новый год?

— Никак. Спать буду.

— Ну! Нельзя же!

— Почему?

— Суеверие…

— Я что-то ничего не хочу. И сплю все время.

— Надо какой-то ритуал, что ли, совершить. Чтоб везло.

— Да ну. Условности это. День как день, я никогда его не выделял.

В Новый год его таки уговорили в гости, но он спал в гостях, а после и вовсе не вставал очень долго и, казалось, был в депрессии. «Ну что ты! Прекрати!» — «Со мной что-то не так…» Он уже почти не выходил из дома — незачем и некуда. Спал, спал, спал… Ничего не хотел. Когда объявили диагноз, прошло уже больше двух месяцев с начала заболевания. Получалось, заболел как раз в Новый год. Приблизительно.

В конце января мы оказались в Роттердаме на кинофестивале. Поехали просто посмотреть кино. («Пыль» была на фестивале за год до того.) Мы аккредитовались как пресса и честно планировали написать статью о фестивале. Леша долго ждал этой поездки и в Голландии наконец ожил. Всю поездку он был бодр, только под конец затосковал — не хотелось возвращаться в Москву. Помню, как, проверяя почту, мы обнаружили сообщение из рассылки: «У Ильи Кормильцева рак 4-й степени, нужны деньги». И потом еще одно: «Умер Илья Кормильцев».

— А-а-а! Как же так?

Так начинался наш раковый год.

В самолете у Лехи заложило ухо. Продувал, продувал — ничего не выходило. Прошла неделя — ухо оставалось заложенным. Лор решил, что это гайморит, и прописал гомеопатических таблеток.

— Думаешь, поможет? — беспокоился Леша.

— Да должно.

Прошло еще несколько дней, и ничего не менялось. Ухо слышало плохо, это не мешало нам болтать. «Я держу трубку у заложенного уха — так кажется, что все нормально. В телефоне все равно неестественный звук…»

Лор подумал и назначил антибиотики. Мы сидели в ICQ, как это часто с нами бывало за годы нашего знакомства, и читали медицинские сайты.

— Сколько уже оно заложено?

— Не помню… Давно…

— Хм. Это нехорошо. Так не должно быть. Это уже не похоже на гайморит.

— Может, у меня рак?

— Чушь!

Чем бы он ни заболел или даже если просто что-то шло не так, он спрашивал: «Может, у меня рак?»

— Леш! Прекрати! У тебя в семье ни у кого не было рака!

Однажды он было дошел до того, что собрался сдать анализ на онкомаркеры. Полистали сайты: это ведь дорого — проверяться на все возможные виды рака. Надо хотя бы что-то исключить. Эх… Если бы мы все-таки проверили…

Однажды Леша посмотрел в зеркало, и ему показалось, что лицо его изменилось. Один глаз, казалось, отличался от второго. «Так всегда было или только сейчас?» — спросил он и прислал фотографию, снятую на мобильный телефон. ХЗ. Мы полистали старые фотографии, но так и не смогли установить, как было и что стало. Очной ставки не предвиделось. «Смотри! На фотке в Роттердаме вроде есть легкая асимметрия — значит, было…»

Потом однажды он открыл рот и посмотрел на свои гланды. Они распухли, побелели и болтались большими ошметками.

— Как ты думаешь, их придется удалять? Это больно?

В сети описывалось, как надо сидеть с тазиком, куда будет стекать кровь. Как страшно.

— Ну сходи же к врачу! И не мучай себя!

Он проспал очередной визит к лору. На шее набухли огромные шишки.

— Как думаешь, это не рак?

— Чушь. Скорее всего, просто лимфоузлы. Ну езжай же уже к врачу!

Он сдал кровь.

— Я в Солнцево. Иду к гематологу. Что-то не то с кровью. Думаешь, это серьезно?

— Да нет, наверное, из-за воспаления.

Через пару часов: «Сказали, подозрение на острый лейкоз. Ты в сети? Можешь посмотреть, что это?»

— Сейчас. Сейчас. Наверняка какая-то ерунда… Хотя… Нет, Леш. Нет. У тебя этого нет.

— Что там?

— Я не буду тебе это читать…

Вечером он уже лежал в больнице, в палату нужно было входить в одноразовом халате и шапочке. Он был настолько бел, что ему выдали цветное белье, чтобы не сливался с простыней. Глаз действительно был меньше, уши — уже оба — были заложены. Стало страшно. Вчера казалось, что все глупость, и вдруг все стало слишком серьезно. И вдруг мы стали смеяться над тем, какой он великий неудачник. Достиг феноменальных высот. Ничего хуже уже не произойдет.

Страшные пророчества

Задолго появились знаки, что жизнь под угрозой. Мы не умели их прочесть. Но их было много.

Одно время Леша имел обыкновение заходить на сайт www.deathclock.com и вводить данные, чтобы подсчитать, сколько ему жить осталось. И вдруг, как в анекдоте, в окошке написано, что осталось месяца два. Он даже заволновался и позвонил в три часа ночи.

— Я два раза вводил данные. Одна и та же дата! Представляешь!!! Думаешь, правда?

— С ума сошел! Спи!

— Но не было такого ведь никогда!

— А ты что-нибудь новое вводил?

— Нет. То же самое.

— Чушь все. Спи.

Мы собирались делать сетевой журнал. Со странным названием «Медиамясо». Там должны были быть коллажи, фотографии, размышления о медиа, о коммуникациях, в которые втиснуты люди. Но названия выпусков придумывались спонтанно. Первый номер оказался на тему «Дорога». Мы почти собрали его, но вдруг поссорились и в сети не повесили. Второй должен был называться «Смерть». Мы планировали рассмотреть связь между смертью Литвиненко, казахскими урановыми разработками, фильмом «Борат» и американской киноиндустрией.

— Ты не боишься? Про смерть-то?

— Не знаю…

Ехали в Роттердам транзитом, через Вильнюс. Ночевали в гостинице при аэропорте. Мне приснилось, как мы с Лешей приезжаем в город Королев. Слышим, передают, что произойдет атомный взрыв. Оказывается, все, кроме нас, знали. Вот почему не было людей на улицах. Мы-то радовались, думали, вот — город какой безлюдный. Как дураки — приехали, не посмотрели новости. Неудачники! Лузеры! Придурки! Мы смотрим в окно, чтоб хоть увидеть гриб, но видим лишь еле заметную вспышку за домами и слышим небольшой хлопок. Теперь надо дождаться утра, чтобы уехать. Светает. Мы идем по пустым улицам. И все как всегда. Только очень страшно. Пот на ладонях, холодеют конечности. Потом едем куда-то, заходим в какой-то торговый центр, примеряем штаны. Но мы уже не те. Мы облучены.

До болезни Леша заказал в интернете фотокаталог. Прибывший по рассылке пробный выпуск оказался посвящен посмертным фотографиям. Фотографии мертвых, мужчин, женщин, детей.

— Я не хочу держать это дома. Может, его кому-нибудь подарить? Фанатичному коллекционеру?

Каталог был упакован для передачи коллеге с журфака и тем самым частично нейтрализован. Видимо, не совсем. Передавали номер уже из больницы.

Почему?

Когда такое случается, все, разумеется, начинают копаться, насколько все было очевидно и обусловлено. Слишком уязвимыми ощущают себя окружающие.

— Нет, он к этому шел давно. Он сам шел. Или его вели… Но все неспроста.

— Ты слишком много сидел у компьютера, — догадался брат, — и по мобильнику много трепался. А там излучение.

— Пыльно у тебя в комнате, Алеша. Не проветривал. Вот организм и дал сбой, — рассуждала мама.

Друзья были другого мнения:

— Если все о’кей будет, надо настоять, чтоб он изменил образ жизни и съехал от матери! Потому что это не просто возникает, это изнутри!

— Виновата кошка! Твоя мать вечно заводит животных, на которых у тебя аллергия. Аллергия ведет к куче иммунных заболеваний!

— Да сам себе это надумал. С ним всегда так было. Сперва выдумает болезнь, потом она у него и окажется.

Леша действительно нередко подумывал о раке. Еще в детстве он решил, что должен умереть от рака, и всячески себя к этому готовил. Судьба больного раком ребенка казалась трогательной. С возрастом Леша одумался, и рак стал его навязчивым страхом.

— Слушай! Я тут нашел такую тему: «15% территории Москвы — потенциально опасная зона». Смотри, пишут, что в Москве геопатогенные зоны, там аварии случаются, люди болеют. У Лехи под окнами все время аварии с трупами, хотя улица тихая! Зона там! Патогенная!

— Жил неправильно! — говорил сам Леша. — Это ведь были знаки, сигналы. Мол, пора все изменить, иначе умрешь. Я же не болел раньше. А потом в одно и то же время, каждый год. То гайморит-фронтит — уже от этого умирают. Год спустя — аппендицит с перитонитом, еще бы день — и я труп. Спайки, операция — трое суток в реанимации. Надо было понять, к чему все. А я не понял, не изменил — и вот я здесь.

— Да они тебя рентгеном и облучили тогда, со спайками-то. Каждый день рентген делали! Врачи, суки, виноваты!

Я вспоминала сон, в котором мы вдвоем оказывались в эпицентре атомного взрыва.

— Мы там были вдвоем! Понимаете! Вдвоем! Почему он там, а я здесь? — ревела я.

— Это потому, что ты должна ему помогать. Тебя сохранили, — рассудительно объяснял Иван Иванович Засурский, — и у тебя дети.

Гематологи под пытками (потому что такие вещи они не знают и не обсуждают) склонялись к гипотезе о возможном влиянии наследственной слабости генов.

— Но что-то дало толчок! — настаивали мы. — Неспроста ведь все! Неспроста!

Госпитализация. Воробьев

Лешу обследовали в Центре им. Пирогова, подтвердили диагноз и велели подыскать больницу:

— Квоты закончились. Ищите, кто будет лечить.

Что такое квоты? Какие квоты? А лечить нужно срочно. Позже кто-то говорил, что они просто избавились от тяжелого пациента. Может быть — 97% бластов (раковых клеток) в костном мозге, подозрение на нейролейкемию. Но что подозрение, по нему и так было видно: глаз, уши — явное поражение нервной системы. В ужасе обзвонили всех знакомых и незнакомых, выяснили, что нужно стремиться в Гематологический научный центр РАМН, — там лучше всего. Оказалось, что легендарный профессор Пушкарь — друг директора. Пушкарь говорит:

— В 8 утра приезжай, договаривайся с Андреем Ивановичем. За результат не отвечаю. Иногда он помогает, иногда — нет. Убеди, что нужно помочь.

Сижу ночью, волнуюсь, думаю: каков он, Андрей Иванович, как же его убедить?

Изучаю сайт Гемцентра — blood.ru. Вот он, академик Воробьев. Внизу список статей. «Вымирание нации на фоне непрерывных реформ». Читаю: «Я говорил о вымирании, вырождении народа. Но рядом с вырождением физическим идет — будем точны! — спускаемое сверху жуткое вырождение идеологическое! Навязывают нечто патологическое под видом искусства. Это деградация культуры».

По ICQ советуют:

— Ты цитируй — шансы вдвое возрастут!

— Буду шпарить кусками.

Андрей Иванович мыслит любопытно и разнопланово. Круг интересов не ограничивается гематологией. «Получается, Берия сыграл положительную роль?» — спрашивает журналист. Андрей Иванович отвечает: «В создании атомного оружия Берия сыграл совершенно выдающуюся роль. Хотя, конечно, он был палач. Люди не бывают ни абсолютными злодеями, ни абсолютными ангелами. Обратите внимание — в радуге нет ни черного, ни белого цветов».

Вот еще материал. «Что такое Сталин, я понимал с раннего детства, — говорит Андрей Иванович, — родители при мне серьезные вопросы не обсуждали, но как-то я спросил отца: «Папа, он что — царь?» — имея, вероятно, в виду непомерное возвеличивание вождя. Помню, отец погладил меня по голове и с особой теплотой ответил: «Потом поймешь».

У Андрея Ивановича четкие пристрастия в литературе: на ночь он может читать Пушкина и Льва Толстого, он равнодушен к Бродскому и Набокову, современную литературу не представляет себе без Паустовского, Виктора Некрасова, Маканина. В оценке сегодняшнего дня России Андрей Иванович весьма категоричен: «Положение скверное. Миллиардеры — и сотни тысяч беспризорников!!!»

Чуть рассвело — сижу у кабинета Воробьева. Андрей Иванович на конференции. Скопились ожидающие — врачи, профессора, начальники охраны. Как только Андрей Иванович появился в проеме, все бросаются к нему, наперебой протягивают документы, шумят, толкаются. Облепленный оживленной толпой академик стремительно скрывается в кабинете. Я сижу, не решаясь пошевелиться. Что же делать? Он ушел. Я не успела к нему подойти. Это же сам Господь Бог прошел мимо меня, шелестя белым халатом.

— Вы от кого? — спрашивает внимательная женщина в очках, видимо, одна из помощниц. Дрожа бормочу заветное слово «Пушкарь» — и протягиваю выписку с диагнозом. И меня ведут куда-то по коридору. Лешина госпитализация начинается…

Гемцентр

Гематологический научный центр РАМН — большое старое здание, погрузившееся в нескончаемый ремонт. Территория охраняется расслабленными людьми в форме, не вполне сознающими свое назначение. Главная их задача — поднимать шлагбаум, если к больнице подъезжают автомобили. Иногда охранники спрашивают у входящего: «Куда?» Если человек замешкается и не сможет объяснить, кто он и почему без пропуска, охранники могут и не впустить. Но допустимых оснований может быть множество, от консультации в поликлинике до донорской сдачи крови, — получение пропуска является, по сути, бессмысленной процедурой.

В теплую погоду по территории гуляют больные — с палочками, в колясках, некоторые прямо с капельницами. Пациента можно отличить по тренировочным штанам и отсутствию волос как на голове, так и на теле. Женщины предпочитают носить на голове косынки, что, кажется, делает их еще больше похожими друг на друга. На скамейках во дворе много молодежи. Случалось видеть несущегося на велосипеде вдоль ограды Гемцентра юношу в больничной маске. По деревянным настилам, ведущим к КПП Гемцентра, хозяйственные женщины в косыночках и масках возвращаются из близлежащих супермаркетов с пакетами продуктов — местная кухня сытна, но безвкусна и однообразна.

Птицы

Здание построено буквой П, во дворе — дерево с вороньим гнездом. Несколько раз в день открываются окна палат и во двор сыплются фрагменты несъеденного обеда — прикорм для местной птицы. Птиц очень много. На территории больницы они чувствуют себя комфортно. Мало кто из пациентов питается больничной стряпней, почти все достается пернатым. Голуби, разжиревшие до состояния средней величины кур, уже не летают, а грузно падают с крыши, расправляя крылья лишь у самой земли. Нет-нет да и промелькнет в окне черное тело раскормленного голубя. Бывает, не долетев до земли, птица кубарем скатывается на подоконник и заглядывает в окно — нет ли чего еще?

В белой стерильной палате слишком пусто. Леша вырезал из журнала большого нарисованного грача, наклеил на картонку и вставил в антенну телевизора. Это оживило интерьер, но пугало персонал. Входящие в палату врачи и медсестры стремглав бросались к окну прогонять залетевшую птицу. Многие даже спустя месяц не могли привыкнуть и с трудом сдерживали позыв схватить тряпку и — в окно ее, в окно! Птица в палате больного в агранулоцитозе — это катастрофа! Агранулоцитоз — состояние, когда кровь становится бедна лейкоцитами и иммунитет практически исчезает. Оно возникает как следствие химиотерапии. В отделении химиотерапии лейкозов почти на каждой двери листочек с надписью: «Агранулоцитоз. Без маски не входить».

Люди

Когда в отделение поступает новый больной, коридоры заполняются заплаканными родственниками, которые то мечутся взад-вперед, обзванивая кого-то по телефонам, то плачут, обнявшись, на скамеечках. Ты помнишь, что когда-то сам плакал, звонил, не находил себе места, но теперь, по прошествии одного-двух-шести-восьми месяцев, смотришь на всю эту суету немного удивленно. Тебе хочется их успокоить и сказать, что все ерунда, все будет хорошо, всех вылечат, напрасно они так убиваются. Но когда начинаешь вникать в эти свои гипотетические слова, понимаешь, что, в сущности, ты, как и они, по-прежнему ничего не знаешь, просто структура твоего восприятия изменилась. Следишь за причудливыми узорами трудного выживания, не фокусируясь на смертельности заболевания. И даже когда возникает опасность, ты держишь ее на периферии восприятия и ждешь, когда все стабилизируется. День-два, неделя-другая. Наверное, так чувствуют себя жители горячих точек во время воздушной атаки. Замер и не дыши. Еще чуть-чуть — и все будет как всегда. Химия неизбежно влечет агранулоцитоз, агранулоцитоз неизбежно тянет за собой осложнения: инфекционные, грибковые — какие угодно, с температурой 40, которую нельзя сбивать, потому что все, что сбивает температуру, убивает остатки иммунитета, с болью, тошнотой, неделями без еды, без воды — потому что могут отказать почки, а жидкость и так идет через капельницы. Один, второй, третий раз. Выжил тогда, выживешь и теперь. Зачем волноваться. Просто перетерпеть.

Соседи

В отделении химиотерапии лейкозов и патологии эритрона публика смешанная: есть и хронические больные с более спокойными химиями, есть высокодозники с рецидивами. Говорят, в Гемцентре есть отделение специально для острых лейкозов, но там не было мест. Возраст пациентов может быть любым, в отделении могут оказаться как старики, так и подростки обоих полов. Отделение, казалось бы, не очень большое, но пациенты лежат в стерильных боксах и встречаются только у холодильников. Иногда можно встретиться взглядом с соседом из палаты напротив — двери палат стеклянные, закрашенные лишь наполовину. Однажды Леша заметил, что в палату напротив положили нового соседа и тот с любопытством наблюдает за Лешей через дверные стекла. Леша поделился этой новостью, и мы стали наблюдать за соседом в ответ. «Стоит?» — «Где он?» — «Куда-то пошел». У Леши не было сил вставать, а я постоянно бегала посмотреть. А через несколько месяцев Лешу перевели, и сосед стал соседом по палате. Правда, интереса он уже не проявлял, лежал себе тихонечко, а кровь для него приезжала сдавать рота солдат — кто-то из родственников был военным.

Вечерами, если сделать телевизор немного тише, можно услышать страшные стоны за стеной — или, наоборот, заливистый смех. Однажды за стеной появилась необычная пара. Они громко кричали, ругались, стонали. Оказалось, что это сын с матерью, приехавшие из Владивостока. Матери в Москве, видимо, негде было остановиться, и она жила в больнице. Слышалось: «Я тебя ненавижу!», «Я хочу умереть!» Звуки падающих предметов, рыдания. Медсестры рассказывали, что у парня странная дикция и проблемы с психикой. Однажды парень сбежал, его не могли найти, думали обращаться в милицию, но он появился сам, целый и невредимый, сильно пропахший спиртным. Мать сдружилась с соседками, разгадывала в их палатах кроссворды и читала анекдоты. Вскоре ее заразительный смех можно было услышать то в одном, то в другом конце отделения.

Медсестры рассказывали, что в одной из палат лежит под капельницей больной, бывший авиадиспетчер. Лежит в бреду, и ему кажется, что падает самолет, он думает, что должен что-то сделать, он вырывает из вен капельницы и хочет бежать, спасать людей, ему очень страшно, что по его вине люди погибнут. И с ним приходится дежурить, потому что медсестры тоже боятся — боятся, что он погибнет.

Близнецы-медсестры

Медсестер начинаешь различать не сразу, особенно если они заходят в масках на пол-лица. Мы заметили однажды, что есть две медсестры очень похожие. То есть они разные — волосы разного цвета, фигуры отличаются, но они заходят и так шутливо с тобой начинают разговаривать, в одной манере, что остается похожее ощущение. Однажды Леша поковырял в носу как-то неудачно — а у него тромбоцитов-то не было совсем в крови, — и из носа как полилось, еле остановили. И медсестра заходит и говорит что-то вроде: «Ты что там искал-то?» — ну то есть какую-нибудь глупость, которую говорят ребенку лет четырех, просто журит или сочувствует, но так, что не страшно и невозможно не улыбаться.

И вот мы заметили, что медсестры похожи, причем настолько похожи, что непонятно, какая из них кто. И однажды нам сказали, что они и вправду сестры, так мало того что сестры — у них день рождения сегодня. То есть в один день. И мы задумались: они, получается, близнецы. Но близнецы обычно внешне похожи, а внутренне абсолютно разные люди. А эти одинаковые, хотя внешне совсем ничего общего. Такие вот близнецы. Загадка природы.

Цитозар

Когда начиналась первая химия, Леша планировал заниматься миллионом вещей: делать новости для журфаковского блога, передачу для интернет- радиостанции, заниматься сетевыми видеопроектами, читать «Улисса», делать арт-книги, писать сценарии и т.п. Планы, один другого смелее, бурлили в засоренном бластами мозгу, не давая спокойно спать. Но вскоре стало ясно: делать мало что получится. С утра начинались анализы, капельницы, обходы врачей, сон путался с реальностью, кровяные тельца гибли, унося с собой силы.

— Поймал себя на том, что читаю «Улисса» в собственной простыне. Вожу пальцем по несуществующим строчкам и силюсь что-то понять. Представляешь! — жаловался Леша. Единственное, на что хватало энергии, — включить телевизор. Как раз только появился канал «2х2», круглосуточно демонстрировавший адские мультфильмы. Главный слоган канала звучал так: «Отключи мозги, включи «2х2»!»

— Это надо написать у входа в отделение! — говорил Леша. Но и телевизор вскоре стало невозможно смотреть. Мультфильмы опротивели, недостаток в крови тромбоцитов создавал опасность кровоизлияний в сетчатку. Телевизор смотреть запретили. Что делать, стало непонятно. Мы сидели и часами скучали. От безделья из скопившихся в палате журналов начали клеить коллажи. Леша склеил портрет — страшное, но интеллигентное существо, в котором мгновенно был опознан Цитозар — основной цитостатический препарат, два раза пускавшийся по венам через центральный венозный катетер. Так цитозар был одушевлен и обрел визуальное воплощение. Цитозару стали приносить жертвы, слагать о нем легенды, говорили о Цитозаре исключительно как о живом человеке.

— Цитозар был? В каком он настроении?

— Что-то злой сегодня.

— К тебе кто-нибудь собирается?

— Только Оля, Пузырь и Цитозар.

— Кто?

Оля и Пузырь

Кто же такие Пузырь и Оля? Оля в первую госпитализацию была лечащим врачом. То есть у Оли было имя-отчество, которым мы активно пользовались, но она была молода и свежа и имела вид девочки, у которой всегда пятерки. Когда мы были маленькими, у нас в садике или в классе были девочки, которые очень хорошо и серьезно играли в доктора или в учительницу и при этом были хорошенькими маленькими девочками. И вот Оля была именно такая. То есть в доктора она играла хорошо, а мы в пациентов плохо. Мы все время что-то не то спрашивали, она даже расстраивалась.

— Зачем вы мне такие вопросы задаете! Разве можно такие вопросы задавать?! Еще журналисты…

Мы сперва не могли уяснить, как такая молодая, в красивых туфельках Оля может быть врачом в этом страшном смертоносном отделении, ведь она еще учится, в аспирантуру собирается. А оказалось, что у нее есть научный руководитель, ведущий научный сотрудник, который вместе с ней пациента ведет. Он Олю очень хвалил и говорил, что она может так красиво клиническую картину описать, что зачитаешься. Вот этот ведущий сотрудник был пожилой дедушка с какой-то болезнью, из-за которой у него распухали руки, лицо, особенно веки, вместо глаз оставались маленькие щелочки со слезками. То есть он то меньше, то больше распухал, и мы его из-за этого почему-то про себя прозвали Пузырь. Это на самом деле очень хороший человек, и его было жалко из-за того, что он так болеет. То есть мы ничего плохого не имели в виду, просто не сразу запомнили, как зовут. Пузырь работал гематологом с 66 года и всякое видал. Поэтому, когда мы что-нибудь спрашивали, он с удовольствием опытом своим делился: «А еще был у меня пациент, мы его, значит, вылечили, и к нему ребята приехали из Средней Азии отмечать это дело. Утром прихожу, а он мертвый лежит — кровь горлом пошла…» Много было у него в запасе таких холодящих душу историй, по любому поводу. Рассказывались истории спокойно и с удовольствием, как медицинский курьез. Мы задавали какие-нибудь волнующие нас вопросы.

— Скажите, а можно Леше арахисового масла поесть?

А он в ответ историю расскажет — про то, как был у него пациент, у которого некроз кишечника случился. Придет, бывало, на обход, добрый такой, спокойный.

— Ну, как дела, Леша?

— Хорошо

— Нет. Никогда не говори «хорошо»! А то вот был у меня пациент…

К Оле и Пузырю мы относились со священным трепетом, подходить лишний раз боялись, но все равно подходили и потом чувствовали, что много себе позволяем. Не должны пациенты так часто глупые свои вопросы врачам задавать. Часто мы сидели и фантазировали про них, как, например, Пузырь едет на выходные на дачу с внучкой, там они по грибы ходят с корзинкой, а он ей сказки рассказывает. Почему-то казалось, что обязательно у него должна быть внучка, она к нему на коленки влезает и теребит его, как хочет. А про Олю интереснее даже. Оля сама проговорилась, что в детстве в хоре пела и выступала перед Хиллари Клинтон. В итоге на Олю мы собрали целое досье, выяснили, в какой она школе училась, кто у нее папа, какой у нее младший брат хороший, спортсмен и чемпион, победитель научных олимпиад. Предположили, что именно эта самая Оля выиграла однажды в розыгрыше «Даниссимо». Но факт встречи с Хиллари Клинтон нас волновал больше всего. Нам даже удалось найти фотографию, на которой Оля c Хиллари Клинтон сфотографирована. Бывало, сидим, смотрим EuroNews и вспоминаем:

— А ведь Хиллари может стать президентом США на следующих выборах! Как думаешь, она узнает Олю при встрече?

— Знаешь, но в любом случае мы будем через одно рукопожатие знакомы с президентом США!

Вот так сидим, болтаем и вдруг входит Оля. Мы теряем дар речи. Я и смотреть в ее сторону боюсь. Богиня.

Гигиена члена

Есть еще один человек, про которого трудно не сказать. Хотя мало что можно про него сказать, но умолчать тоже трудно.

Мы поначалу думали, что он завотделением. Мы с ним даже разговаривали и были уверены, что он завотделением. Оказалось, ничего подобного. Он иногда выдает себя за завотделением, может и документы подписать, и ругается за нее, и вообще всячески ее символизирует, но сам не завотделением. Он, например, под видом заведующего принимал нас и говорил, что, мол, ждет Лешу полгода жестокой химиотерапии, а потом мы слышали, что он ругается:

— Полгода у нас лежит, палату занимает! Когда вы его выпишете?

Леша еще даже не в ремиссии был, а тот уже ругался. Строгий, в общем, человек и мрачный. Но единственное, о чем он с Лешей говорил, — это гигиена члена. То есть он пришел как-то, осмотрел Лешу и сказал, что успех лечения в значительной степени будет зависеть от того, удастся ли соблюсти гигиену члена. Леша очень переживал, вдруг не удастся.

Был и другой человек. Который тоже оказался неравнодушен к вопросам члена. Однажды в разгар очередной химии Леша обнаружил проблемы, пардон, с эрекцией. Ну проблемы и проблемы — во время химии и не такое бывает. Может, гигиену не сумел соблюсти, может, и чего еще. На всякий случай доложил лечащему врачу, а врачом у него в тот момент был молодой забывчивый ординатор, он поначалу и диагноз Лешин с трудом мог упомнить, но тут вдруг заинтересовался, загорелся даже:

— А ты не знал, что сексопатология — моя первая и наиболее любимая специальность? Слушай, в 21 год такие проблемы — это серьезно! — про лейкоз доктор словно забыл.

— А какие женщины тебя возбуждают? Часто мастурбируешь? Сколько раз кончаешь? Сколько спермы? Любишь порнуху? Литературу? Видео? — шквал вопросов, советов. Хотел посмотреть на мастурбацию, но отказ принял спокойно.

Спасатели, или «Засрать палату»

Многие ломали голову, как же спасти Лешу.

Мать ездила в церковь и приносила молитвенники, иконы, брызгала святой водой, в больнице над койкой повесила изображение святого Пантелеймона. На ночь уговаривала читать молитвы из книжицы.

Школьная подруга вычитала в интернете, что от рака помогает настой то ли из ужей, то ли из червей, предлагала наловить их, настоять на водке и пить по чайной ложке. Леша решил попробовать позже.

Иван Иванович Засурский привез книжечку с мантрами и статуэтку богини Тары. Когда в Москву приехал именитый индийский гуру, Иван Иванович узнал у него Лешину персональную мантру, вычисленную по моменту рождения. Вечерами Леша обкладывался молитвенниками, мантрами и выполнял предписанные ритуалы.

Сторонники версии о психосоматических причинах онкозаболеваний посоветовали заняться телесно ориентированной терапией. Следовало прослушивать файл и выполнять инструкции. Файл был некачественно записан и звучал довольно нелепо, по сути, все это мало отличалось от йоги и мантр.

Супруга Ивана Ивановича взялась обучать Лешу йоге, приезжала в больницу показывать упражнения. Многомесячное нахождение в стерильном боксе было столь однообразным, что даже простое лежание на полу могло существенно разнообразить жизнь. Леша научился застывать на полу в разных позах.

Одно время сам Леша на вопрос, чем помочь, просил присылать ему открытки или маленькие игрушки как талисманы. Это имело некий ритуальный смысл и, возможно, было данью детским представлениям о том, как следует обходиться с больным раком ребенком. Игрушки заполнили палату, и Леша мысленно выстраивал их в различные комбинации, наделяя теми или иными функциями: например, кот сторожил шкаф, пингвин следил за тумбочкой, рыбы за капельницей, морское чудище и Призрак оперы охраняли окно от нашествия птиц, Тантан с псом осуществляли общий контроль над ситуацией.

Леша думал, что бездействие — основной его враг, и поэтому продолжал клеить коллажи и делать инсталляции из подручных материалов.

В результате палата представляла собой предельно эклектичное зрелище. Коллекционные игрушки, брелки, картинки, иконы, индийские статуэтки, коллажи — это свисало даже с капельниц. Врачи и медсестры считали, что пациент спятивший, и даже не предъявляли претензий. Только при повторной госпитализации старшая сестра внимательно посмотрела Леше в глаза и попросила не засрать палату: «В какую пришел, из такой и ушел».

Трансплантация

С самого начала мы слышали, что есть такая штука — трансплантация костного мозга, ТКМ, ею лечат лейкоз. В больнице Лешу первым делом спросили, есть ли у него брат. Леша испугался, что сделают трансплантацию, и брата скрыл, но над ним посмеялись и сказали: «О трансплантации речи не идет». Пару раз бывало, что в палату заходили дежурившие врачи, которые вглядывались в карту и уточняли:

— Это Лайфуров, которого готовят к трансплантации?

Лешу пробивала дрожь.

— Что там с трансплантацией, сходи узнай! — отправлял он меня к лечащему врачу. Я спрашивала, спрашивала, и мне повторяли:

— О трансплантации речи не идет.

Как-то спрашиваю у Пузыря:

— Почему не идет-то?

— Да не перенесет он. Вон какой хилый. А зачем вы ее хотите? Трансплантация — это ведь не сахар, это очень тяжелая вещь. Вот был у меня пациент…

— А она нужна ему, трансплантация-то?

— Да вообще-то, нужна. Он же в группе высочайшего риска. В первую ремиссию показана трансплантация.

— А может, после рецидива сделать? Если будет рецидив?

— После рецидива от нее мало толку. А без трансплантации как пить дать будет рецидив, и лечить придется так же, как и сейчас. Химией. С самого начала. Но уже сложнее вывести в ремиссию.

— А может рецидива не быть?

— Надежда умирает последней.

Вот примерно такие невеселые и непонятные у нас шли разговоры.

Закончилась химиотерапия, проверили костный мозг — все нормально, проверили спинной мозг — бласты. Вот же как нехорошо. Надо облучать. Отправляют на облучение и говорят:

— После облучения, сами понимаете, о трансплантации речи быть не может.

Ну может, и ну ее, эту трансплантацию, сейчас бы спасли, и то слава богу. Провели облучение, и по плану еще одна химия. Ложимся было в больницу — и тут… ужас! Заходит врач:

— Идемте к трансплантологу.

Как? Почему? Уже? Объяснили, что трансплантация необходима. Без трансплантации долго не прожить. Но здесь ее делать нельзя, потому что нет условий: ремонт, пыль, лекарств нет, а у Леши ожидается миллион осложнений, с которыми справиться в наших условиях невозможно. Так что, говорят, лучше, конечно, ничего не делать — дольше проживете. Сидите и ждите, что будет. Но мы решили не ждать. Мы связались с университетской клиникой города Эссена — лидером в области трансплантаций. Лешу там готовы лечить. Но операция стоит 250 тысяч евро.

Сайт

250 тысяч евро — это не шутка. Если продать квартиру, в которой Леша прописан с мамой и братом, у которого вот-вот родится второй ребенок, денег все равно не хватит. Квартиру решили, конечно, не продавать, а деньги искать где-нибудь еще. Но где? Зашли на сайты благотворительных фондов — стало не по себе: маленькие дети с неоперабельными в России опухолями, дети из республик, которым каждый день в больнице, каждая капельница стоят несколько тысяч. Разве можно с ними конкурировать на поприще сбора денег? Стыдно и неприлично. Надо самим. Опрашиваем знакомых:

— Привет! Давно не виделись! Послушай, у тебя нет друзей-миллионеров? Нет? Ох, как жаль!

Бывало, встречались и миллионеры. Однажды позвонили тетке, у которой сеть гостиниц, по слухам, ей нравился наш фильм. Тетка ответила резко:

— Я не оплачиваю операции!

Знакомые посоветовали сделать сайт. Леша говорит:

— Знаешь, не хочется, чтобы по всему интернету висела моя скорбная фотка с надписью: «Спасите жизнь»! Лучше помереть, чем такое.

Мы стали думать, как сделать, чтобы сайт не был отталкивающе жалостливым. Интересным, чтобы хотелось дать линк? У Леши в тумбочке давно лежал комикс Харви Пекара «Наш раковый год». Пекар делал его, когда заболел лимфомой, рассказывал о том, что с ним происходило, и в процессе вылечился. Мы подумали — хорошо бы и нам сделать нечто вроде комикса, точнее, историю болезни с иллюстрациями. Комикс мы не потянем, но можем нарисовать много иллюстраций. Леша предложил распространять через сайт разные штуки: открытки с коллажами, изделия вроде футболок и чашек — без цены, сколько дадут, столько и спасибо. В общем, мы занялись сайтом, но вскоре оказалось, что времени не хватает. Додумались обратиться к художникам в разных арт-комьюнити, попросить об участии в оформлении «Истории болезни». Многие говорили, что им интересно участвовать, выбирали из списка описания иллюстраций и рисовали. В результате часть картинок есть в нескольких версиях — их можно рассматривать, изучая варианты. Подобная же история происходила с программистами. Люди в Нью-Йорке, Берлине, Москве, на Украине рисовали, верстали, говорили — так сайт стал важной вехой в истории болезни и сам по себе вселил надежду, что все получится. Ведь, наверное, и вы поможете?