Иллюстрация: Miriam Ivanoff
— Что интересного будете продавать 15 апреля в Нью-Йорке?
— В основном собранные работы отражают интересы и вкусы разных волн русской эмиграции — с конца XIX века до наших дней. От серебряных ковшей и Айвазовского до художников-шестидесятиков или соц-артистов Комара и Меламида.
— Но ведь еще месяца не прошло, как вы продали довольно много русского искусства в Лондоне, причем даже, кажется, вполне успешно.
— Да, ожидали $5 200 000, а получили $8 300 000. Теперь вот радуюсь за художников, за мое поколение, за предшествующее и последующее. Все они, волею судеб, оказались в разряде современных, хотя некоторые уже убеленные сединами классики. Но больше всего, кстати, повезло коллекционерам. Некоторые после наших аукционов в одночасье превратились в весьма состоятельных людей. Вообще-то, современное русское искусство не так уж и дорого по сравнению с современными западными художниками или импрессионистами, модернистами. Там совсем другие порядки цен, нам пока не угнаться. На аукционе, где продают Модильяни, Пикассо или Франца Марка, рост в 2—3 миллиона за 1 вещь достигается в течение секунд. Поэтому при наших невысоких ценах превышение общего результата на три миллиона за четыре часа — очень серьезный показатель, будоражащий воображение. Все рынки с чего-то начинали. Я думаю, что и русский рынок довольно быстро становится международным и растет, превращаясь из маленького скромного пирожка в большой и довольно аппетитный пирожище. Еще 3—4 года назад картины наиболее известных героев арт-мира в лучшем случае стоили до 10 тысяч долларов. Теперь же благостная беседа с претендентом на статус начинающей звезды начинается в районе двадцати тысяч, а взошедшие звезды согласятся уступить материализованные свидетельства своего гения в разбросе от 70 до 100 (а то и с перехлестом) тысяч долларов. Для рынка современного российского искусства это прыжок с Земли на Луну — и эти прыжки уже становятся тенденцией.
— Хорошо. Так же, как и ожидалось, в основном русские покупают русское искусство?
— Нет.
— А кто покупал?
— На этот раз покупатели на треть состояли из западных коллекционеров и галеристов, что тоже показатель.
— Это хорошо?
— Настолько хорошо, что начинает напоминать ситуацию, которая была в конце 80-х годов прошлого века, когда вследствие сложившейся политической конъюнктуры возникла мощная мода на советское. Все, что было связано с новой Россией, в частности, искусство, вызывало неподдельный интерес, что отражалось, конечно, и на художественном рынке. Русское искусство заняло в умах западных собирателей примерно то же место, какое сейчас занимает китайское. В июле 1988 году Sotheby’s пошел на смелый шаг и провел в Москве, в Хаммеровском центре, первый в истории аукцион русского искусства советского периода. Думаем сейчас, как нам этим летом отпраздновать двадцатилетний юбилей.
— Но тогда продавалось не современное искусство?
— Продавалось современное тому времени искусство и классика советского авангарда.
— Тогда это кто был?
— От Александра Родченко через Марию Эльконину, Илью Кабакова, Эдуарда Штейнберга к Вадиму Захарову, Сергею Шутову и чемпиону русского рынка Грише Брускину…
— А сейчас кем интересуются?
— Да все теми же плюс плеяда созревших за 20 лет художников — воспитанников эпохи Ельцина—Путина—Медведева.
— Вы к тому аукциону тоже имели отношение?
— Я был затерянным в тысячной толпе зрителей юношей. Возможно, моя дальнейшая профессиональная жизнь явилась следствием того, что я увидел. Происходившее поразило мое — тогда еще не испорченное аукционами — воображение. Знаете, как малые дети, испытав стресс от увиденного пожара, во взрослом состоянии становятся пироманами. Нервное напряжение в зале, коллективная электризация — удивительное ощущение. Как ни странно, нечто похожее я испытал через несколько лет, когда ночью стоял на площади перед Белым домом в ночь августовского путча 1991-го.
— Во время последних русских торгов вы тоже почувствовали андреналин в крови?
— Я на этом аукционе присутствовал как сотрудник, понимающий, что стоит за каждым лотом. Поэтому адреналина у меня было достаточно. Я представлял интересы одного очень крупного коллекционера, кстати говоря, западного. Человек находится на другом конце провода, а я являюсь его говорящей головой и поднимающейся рукой. Он мною манипулирует по телефону, как марионеткой. В зале, например, говорят: «Пятьдесят». А он говорит: «Шестьдесят» — и поднимает мою руку.
— А вы не можете ему сказать: «Хватит, не надо»?
— Для чего же? Это очень богатый человек, он сам выбрал себе картину и хочет ею обладать. Это как секс-драйв, как в спорте. Не будет же секундант говорить боксеру — хватит драться. Наоборот, подбадриваю: «Давай-давай. Отличная вещь, красивая, в прекрасном состоянии. В зале ажиотаж, многие хотят эту вещь купить». В зале шумно, рядом сидят коллеги, которые торгуются от имени других клиентов, между нами возникает условная конкуренция, чувствуешь себя актером, за тобой следят сотни людей, а ты сам сконцентрирован на трубке и аукционисте, и все вокруг говорят на множестве разных языков.
— Напряжение, как у спортсмена?
— Напряжение чудовищное. У этого коллекционера был зверский аппетит на русское искусство: мы торговались вещей, наверное, за 20. После этого у меня был упадок сил. Я настолько устал, что когда мне нужно было заполнить анкету, я забыл день рождения своей мамы и год рождения жены.
— Сколько часов длится это все?
— Зависит от количества лотов и скорости аукциона — они, бывает, идут по два дня.
— Вы переживаете за судьбу работ: куда они ушли, в какие руки?
— Когда в мае 2007 года я увидел фото вещей из коллекции Ростроповича и Вишневской, то выделил группу вещей, которые, с моей точки зрения, обязательно должны были оказаться в российских музеях. Об этом я стал писать и говорить разным очень важным и влиятельным людям страны. Я надеялся, что владельцам через Sotheby’s будет сделано предложение о выкупе этих вещей в пользу музеев (или по крайней мере что музеям выделят средства для участия в торгах). В результате, в том числе и моих усилий, коллекция была выкуплена в пользу России, и я этим искренне горд, так как смог как гражданин принести очевидную пользу. А таких возможностей в нашей жизни, между прочим, не так уж и много. Ну а в целом, если я понимаю, что произведение идет в хорошие руки, будет публиковаться, выставляться, то лично мне всегда приятно. С профессиональной точки зрения это значения не имеет. Продалось — и отлично.
— Не прятать купленные работы уже стало принято?
— Если русские амбициозны, а таких большинство, то они охотно дают вещи для репродуцирования в каталогах и на музейные выставки.
— Если 70 % покупателей русские, искусство русское, то зачем делать торги в Лондоне? В Москве торговать не собираетесь?
— Стратегически — собираемся. И я жду не дождусь, когда это начнется. Но российские законы в отношении перемещения культурных ценностей пока не способствуют аукционному бизнесу. Sotheby’s — компания международная, наши клиенты разбросаны по всему миру, и считают, что должны иметь возможность по всему миру продавать и покупать искусство. Все, что куплено на Западе, можно привезти в Россию. Но не все, что куплено в России, можно вывезти на Запад. Так что пока целесообразнее проводить торги в Нью-Йорке и Лондоне.
— Только что вышел каталог поддельных произведений искусства, которые до этого были атрибутированы экспертами из государственных музеев как подлинные. Доверяет ли Sotheby’s заключениям российских музеев? Как решать проблему госэкcпертизы в России?
— Печальная история, исход которой был предсказуем еще во второй половине 90-х годов прошлого века. Но что касается Sotheby’s, мы никогда не ориентировались на авторитет того или иного государственного экспертного учреждения, а только на научную репутацию эксперта. Это не уберегло нас от единичных ошибок, но спасло от массовых провалов. А в целом, думаю, что от ошибок не застрахован. Лишь бы ошибки были следствием добросовестных заблуждений, а не системного безответственного бизнеса под шапкой национальных святынь, разрушающих доверие к музеям и механизмы рынка.
— Меряется ли деньгами современное искусство?
— Деньги, конечно, один из способов измерить качество искусства. А такой аукцион, как Sotheby’s, — это еще и колоссальное рекламное продвижение. Картины продаются хорошо, значит, рынок, общество считает художника хорошим. Если они продаются за миллионы — то художник выдающийся. В этом совпадают музеи, критики, коллекционеры и обыватели.
— А есть в русском искусстве дутые фигуры?
— И в русском, и в мировом — полно.
— Например? Ну, хоть из старого давайте кого-нибудь назовем.
— А вдруг он восстанет из могилы и ткнет меня шпателем каким-нибудь? Я вот не люблю династию живописцев Клеверов, а кто-то души в них не чает. Нет, я как сознательный сотрудник своей компании не могу порождать сомнений у тех, кто потратил деньги на тех или иных авторов.
— Давайте тогда похвалим.
— Я могу сказать только одно: благодаря аукциону, как и благодаря выставкам, на художественной поверхности возникают имена, порою забытые или недооцененные критиками и зрителями. И они привлекают к себе внимание, порой занимают достойное их таланта место.
— Как кто?
— Ну например, ученики Павла Филонова, имена из круга Малевича, возник из тени Владимир Баранов-Россине. А как поднялись шестидесятники — нонконформисты! Евгений Рухин, Владимир Немухин, Владимир Яковлев, Владимир Вейсберг… Есть и другие примеры, когда значение имеет не столько раньше не осознанное качество, а мода. Например, Николай Никанорович Дубовской, который был во всех музеях, галереях, но никогда не ценился особенно высоко. Или красивый, но ничем особо не примечательный художник парижской эмиграции Александр Альтман. Вдруг на них возникла мода — и они стали одними из самых дорогих. Титаны с рынка исчезают, им на смену приходят художники второго ряда.
- Интерес к современному русскому искусству всегда связан с политикой, не обидно ли это для нас?
— В конце 80-х годов «паровозом» был Горбачев. В период «горби-тайм» и «горби-арт» огромное количество дилеров и галеристов лавиной ринулись в мастерские советских художников и стали скупать все подряд. Искусство покупалось наравне с матрешками, шапками-ушанками, икрой и водкой. Это было несправедливо, унизительно и закономерно привело к обрушению рынка. Сейчас другое: есть определенная политическая конъюнктура, но русское искусство не воспринимается как экзотическое, а вполне вписывается в международный контекст.
- Запад видит в русском искусстве то, что знакомо ему по газетам. Представления о Putin’s Russia: бомжи и Рублевка.
— А чем страна наша знаменита? Крайней бедностью и крайним богатством. Что же тут удивительного?
— А искусство-то здесь при чем?
— Массовый зритель — это производное от средств массовой информации. А о чем рассказывают СМИ? Как живут сверхбогатые и как живут сверхбедные. О том, как себя ведет оппозиция, тоже рассказывают с большим удовольствием. Но у нас нет сейчас художников, которые бы рассказывали об оппозиционных процессах в политике. Еще буквально пять-шесть лет назад были, а сейчас есть искусство скандальное, но оно никак не связано с политическим осмыслением реальности. Всем известная работа «Целующиеся милиционеры» (истинное название «Эра милосердия». - Прим. ред.) никакого отношения к политическому процессу не имеет. Просто когда эту работу некорректно комментируют высокопоставленные госчиновники, вокруг возникает атмосфера искусственно созданного политического скандала.
— Нужно ли с помощью русского искусства менять имидж России?
— Еще совсем недавно в западном сознании понятие «русское искусство» не существовало вообще, да и рынка на русское искусство не было. Потом появились важные выставочные проекты: «Амазонки авангарда», «Россия!» в Музее Гуггенхайма или проходящая сейчас выставка в лондонской Royal Academy. Раньше знали два имени: Малевич и Кабаков. Сейчас добавляются новые. Планируются важные международные художественные выставки, например, Александра Родченко и Варвары Степановой, Любови Поповой. Выставки привлекают внимание меньшинства, аукционы создают моду для большинства. Цены зашкаливают, цифры невероятные — у людей возникает естественный интерес: что же это за искусство такое, которое может столько стоить? Можно ли это объяснить только тем, что у русских такое количество денег, что их на что угодно можно потратить? Не могут же люди, которые заработали столько денег, быть такими тупыми, чтобы покупать, как бараны, все подряд, высекать искры, сталкиваясь друг с другом лбами? В результате к 95 % русских покупателей на прошлом аукционе добавилась еще примерно треть покупателей нероссийских. Сейчас бум на русское.
— Но искусство-то наше современное — хорошее?
— Разное. Я могу назвать тех, кто мне нравится. На первое место поставлю Владика Монро. Он один из немногих, кто искренен в своем творчестве, не подвержен конъюнктуре, никому не подражает и современен. Сочетает в себе и русскость, и понятность всему миру. Идеальный художник.
— Долго нам удастся держать моду?
— Она еще только набирает силу. Русское искусство в своих лучших проявлениях основано на очень крепких и качественных традициях школы — и, с моей точки зрения, гораздо интереснее современного китайского.
— Вашими бы устами да мед пить.
— Никакой я не Сахар Медович. Пока настоящих крупных современных художников очень мало. Но я оптимист. Новые художественные мессии обязаны появиться! В прямом и переносном смысле сижу и жду до звезды.
— Озимые должны взойти…
— А Карфаген должен быть разрушен, и коренные зубы должны прийти на смену молочным.
— Люди, которые покупают работы современных художников, вкладывают в них деньги, тоже ведь помогают росту зубов?
— Количество денег, сконцентрированных в руках большого числа довольно образованных людей, говорит о том, что у нас грядет эпоха музеев. Эти люди достигли успехов на производстве, и теперь они хотят добиться успехов в общественном строительстве. Они уже не могут жить в периметре охраняемого коттеджного поселка. Кто-то идет в политику, кто-то вкладывает деньги в образование, а кто-то собирает коллекции и идет по пути создания новых музеев. Их много, и некоторых я знаю лично.
— Частный музей у нас пока один.
— Пока, скоро будет несколько. А потом возникнет симбиоз государственных и частных музеев. Благотворители начнут строить музейные помещения, пристраивая их к уже существующим, передавать в дар и наполнять их.
— Не утопист ли вы?
— Я хорошо информированный футурист.
